Стихи и проза начинающих авторов

Дню победы посвящается

Юрий МАРТЫНЕНКО

  Родился и вырос на станции Таптугары Могочинского района. После окончания средней школы работал монтером пути на железной дороге, кочегаром котельной. После службы в армии окончил Читинский педагогический институт им. Н.Г. Чернышевского, работал учителем русского языка и литературы. С 1986 года – в профессиональной печати. Был редактором районной газеты «Наше время», собкором «Забайкальского рабочего», собственным корреспондентом дорожной газеты «Забайкальская магистраль». Заслуженный работник культуры Читинской области. Является автором документальной книги «Они ковали победу» и  романа «Сквозь седые хребты». В настоящее время Юрий Дмитриевич готовит к изданию роман «Мы – красные кавалеристы»

 

ВОРОШИЛОВСКИЕ СТРЕЛКИ

 

глава из романа «Мы — красные кавалеристы»

 

 

…И наступила весна. Почернел на улицах укатанный за зиму снег. Над окнами свесились  грязные сосули. Старшеклассники широкими деревянными лопатами сбрасывали с крыши интерната тяжелые, набухшие талой сыростью, снежные пласты.

Посветлели лица людей. В очередных сводках «Совинформбюро» все чаще звучали новости о победах Красной Армии на всех фронтах. Появилась  уверенность, что Победа не за горами. Старшие ребята, собираясь на  перемене быстренько перекурить в уборной, толковали о том, что вряд ли теперь удастся  поспеть на поля сражений. Вот если бы война протянулась хотя бы еще до зимы, тогда тем, кто пойдет в армию нынешней осенью 42-го, еще посчастливится поколошматить фрицев.

В интернате отмыли от зимней копоти окна. Стало светло. Солнечные лучи заливали помещения, играя бликами на чистом оконном стекле.

- Сашкец, а Сашкец, а когда войне конец? – ходила гурьбой за истопником мелкая сопливая детвора. Старшие ребята услышали и надавали малышам «дизелей». В кулак захватывается чуб, а потом нижней частью ладони с силой толкают в лоб. Потирая всклокоченные волосенки, ребятишки оставляли истопника в покое. А тот всячески старался защитить младших от старших. Истопник, он же сторож, к которому директор обращалась по имени и отчеству Александр Иванович, – не старый, но какой-то нескладный своей фигурой. И возраста на вид не определить. Может, тридцать, а может, и все сорок с лишним. Зимой и летом носил он черные ватные штаны, отчего, когда ходил, колени, казалось, не сгибались. Говорили, что раньше Сашкец ездил на паровозе кочегаром. После что-то случилось там, на работе. Он долго болел. Жена от него ушла. Детей не имелось. Может, поэтому относился к ребятам с сочувствием и жалостью. Теперь Сашкец и работал, и жил здесь, в интернате. Занимал под лестницей маленькую каморку.

Весной каждый урок тянется долго. Бывало, зимой только начнется, слышишь, уже звонок в коридоре. Уборщица, она же интернатская кастелянша, тетя Дуся трясла медным колокольчиком с маленькой железной гайкой, болтавшейся на тонкой проволоке. У тети Дуси муж воевал на фронте с июля 41-го.

Когда ученики сидели в своей интернатской комнате за измазанным  засохшими чернилами столом, выполняя домашние задания, в приоткрытую дверь иногда заглядывал Сашкец. Просунув чубатую голову, добродушно глядел на ребятишек. Скуластое лицо с чуть приплюснутым носом расплывалось в широкой улыбке, обнажая крупные коричневые от табака  зубы.

- Сашкец, дай закурить! – нагло кричал один из младших школьников, и голова истопника исчезала.

- Совсем, что ли оборзел!? – прикрикнул на сорванца старший  из ребят.

 - А чего он как шпион ходит, смотрит? Его, поди, заведка подослала? – возмущался пацан. Все разом начали шуметь, отодвинув задачники и тетрадки. Опрокинулась чья-то чернильница, добавляя грязи на столе.

- Пацаны, айда к военкомату, там наших на фронт провожают! – звонко  кричали во дворе интерната местные поселковые дружки.

- Заведка заругает.

- А ее нету. Ушла. Одна тетя Дуся осталась.

Пацаны кинулись бежать пыльной улицей. Здание райвоенкомата огораживал высокий  зеленого цвета забор.  Некоторые доски, оторванные от нижних гвоздей, расшатаны. В щели видно – что происходит внутри тесного военкоматовского дворика.

Худощавый седой военный в защитной фуражке с торчащим горизонтально козырьком что-то громко объяснял новобранцам. Новобранцы – разных возрастов. Иные друг другу в отцы либо в сыновья годились… Они выходили из помещения на улицу и строились в шеренгу. Дядька в фуражке что-то продолжал говорить, все кругом зашумели. Из здания военкомата вышли последние люди. Стало тише. Военный, про которого пацаны сказали, что это самый главный – комиссар – вынул из кармана синего галифе бумажку и стал выкрикивать фамилии. Ворота распахнулись, и показался строй уходивших на фронт новобранцев. Одна из теток громко и надрывно,  как по-кладбищенски, запричитала. Прямо над ухом у Климки незнакомый долговязый парень с лицом, усеянным конопушками, стал что есть силы кричать:

- Фе-едька! Федь-ка!!

Федька, видно, не услыхал конопатого и тот, обреченно и жалостливо махнув  отчаянно еще раз рукой, стал жадно затягиваться окурком.  Грязным кулаком он размазывал по щекам слезы…

Кто-то рядом глухо предположил, что на фронт всех новобранцев, может, и не пошлют, кого-то оставят здесь, в тылу, охранять границу от японцев. Тут уж, мол, кому как на роду написано.

Новобранцы густой колонной зашагали на вокзал, где их ожидал духовой оркестр из рабочих-железнодорожников. На первом пути у перрона  стоял паровоз с вагонами. Грянул  марш «Прощание славянки».  Не обращая внимания на грохот медного оркестра, кто-то в толпе наяривал на гармошке. Заплясал вприсядку мужик с сивой бородой. Около него закружилась пьяная тетка, растянув в руках большой клетчатый платок. Ветерок разметал по плечам русые волосы. Новобранцы взволнованно оглядывались по сторонам, разыскивая родные лица.  Военком дал десять минут на то, чтобы попрощаться с родственниками

… Эшелон с отъезжающими покатился по рельсам, медленно набирая скорость. Оставшиеся люди долго смотрели вслед, пока состав не скрылся вдалеке, в западной горловине станции. Остался, лишь виден, густой черный паровозный дым. Уже вдалеке послышался протяжный, будто прощальный, гудок.

Оркестранты-железнодорожники сложили  инструменты на тележку. Провожающие медленно расходились в разные стороны с опустевшего перрона. Ветер продолжал катать по земле  пустые бумажные кулечки из-под конфет и печенья.

*   *   *

 

… Перед началом урока истории Климку больно толкнули меж лопаток. Он обернулся. Венька Заремба скосил глаза на свернутый клочок бумаги, лежавший на краешке парты.  Климка развернул записку. «Мы записываемся в стрелковый кружок Осоавиахима, а ты?»

Климка утвердительно мотнул головой. В этот момент в класс вошла учительница.

- Тема сегодняшнего урока: гражданская война в СССР, - учительница застучала мелом по классной доске. – На прошлом уроке я вам рассказывала о периоде гражданской войны на Дальнем Востоке. Раскройте, пожалуйста, учебники.

В учебниках на развороте чернело по квадратику. Учебники старые, 1935 года издания. И потому черные, вернее, фиолетовые от чернил квадратики выцвели. Книжки перешли от ребят старших классов. По ним занимались который учебный год. Старшие братья и сестры повзрослели. Братья били врага на дальнем западе страны, а сестры по ночам стонали в мокрую от слез подушку. Кто от нестерпимых надсадных болей в руках и спине, надорванной в цехах паровозного депо, на железнодорожных путях. А кто от страшной тоcки по своим близким, молодым мужьям и женихам, от большинства которых уже пришли похоронки.

Знали бы те, кто лежал сейчас в промозглых окопах, ведя счет каждому патрону и сухарику, кого они так старательно вымарывали  из школьных учебников истории… Часто макая перо в непроливашку, чертили квадратики на том месте, где были напечатаны фотографии известных всей стране Советов людей в военной форме. Теперь – врагов народа. Иные из школьников забавлялись этаким занятием. Сначала рисовали усы и бороду, папиросу или трубку, очки. А после все зачеркивали и густо тушевали. Бывало, многие ребята ожидали в начале урока, кого на этот раз прикажет учительница закрасить в учебнике…

Учительница увлекательно рассказывала об освобождении Забайкалья и Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев, не упоминая имени человека, чей портретик остался под фиолетовым пятном. Имя маршала Блюхера.

Едва дождавшись конца урока, ребята выскочили из класса в коридор.

- Ты уже пятый! – радостно объявил Заремба Климке.

- А еще кто?

- Военная тайна. Узнаешь, когда соберемся, - загадочно ответил приятель, придавая голосу некоторую таинственность.

- А где записывают?

- В клубе.

Уже по дороге Климка узнал, что записаться в кружок решили еще несколько одноклассников.

- Другие не захотели, что ли? – спросил Веньку.

- Много народа – мало кислорода, - важно ответил тот. – Я специально только вас четверых поставил в известность.

- Слышь, Вень? – дергали за рукава товарища другие школьные дружки. – Сам-то откуда узнал?

Заремба небрежно отрезал:

- Много будешь знать, быстро состаришься.

Запыхавшись от бега, мальчишки один за другим перескочили ступеньки каменного крыльца  и оказались в клубе.

-Тю-тю-тю, - почти разом в недоумении воскликнули школьники. Здесь уже собралось десятка полтора подростков. Они окружили комиссара из райвоенкомата.

- Вень, мы тут не первые, - не без доли разочарования протянул кто-то из одноклассников.

-  Не слепой. Сам вижу, - шмыгнул носом Заремба.

- Значит, так, хлопцы, - поднял руку военком. – Времени у меня не вагон, поэтому сразу давайте привыкать к дисциплине. Во-первых, прошу тишины. Во-вторых, пройдемте, я вам все разъясню.

С гомоном поспешили в комнату для хранения декораций и транспарантов, где им разрешила собраться заведующая клубом.

-  Я – капитан. Видите, у меня на петлицах по одной шпале?

- Видим, - загудели ребята, но военком опять поднял руку. – На курсы могу записать только пятнадцать человек, потому что стрелковое оружие  ограничено.

Услышав об оружии, ребята зашумели еще больше, каждый рвался быть первым записанным в заветный список.

- И еще, - военком строго оглядел сгрудившихся у стола школьников. – Я разговаривал с вашими учителями. Поэтому условие такое, кто хочет заниматься в «Осоавиахиме», тот должен учиться на «хорошо» и «отлично».

- А если хоть один предмет «посредственно»? – стушевались пацаны, для большинства которых такая оценка была нормой учебы с первого класса.

- Повторять не буду, я уже понятно вам сказал, - еще строже добавил военком. Видя, что лица у ребятишек потускнели и, поняв, что планка, видно, слишком высока, седой капитан сдался: - Ну, ладно. Договоримся, чтобы все успевали по всем предметам. Никаких «неудов» не принимается. Понятно?

- Ура-а!! – закричали  все хором, обступив капитана плотным кружком. – А когда начнем стрелять, товарищ военком?

- Приступим к практическим занятиям на стрельбище после того, как изучите материальную часть.

- Чего такое, товарищ военком?

- Это означает изучить саму винтовку. Овладеть умением быстро ее разбирать и собирать.

-Здоровско, пацаны!

- И не просто так, а на время, - уточнил капитан. Помолчав, поглядел на Веньку: - Заремба?

- Я, - по-военному вытянул руки по швам Венька.

- Подойди-ка.

Тот подошел.

- Вижу ты, вроде, как парень, нормальный.

- И че, товарищ капитан, - теперь уже совсем не по-военному спросил, в свою очередь, Венька.

- А то, что учителя шибко-то тебя не хвалят.

- Ругают?

- Я так не сказал. Дерешься-то часто? Я слышал, с кастетом ходишь?

- Пофига он мне? Что я, совсем из-под воротни, что ли? Шпана базарная?

- Ну-ну. Да ты на меня-то не обижайся. Я к тому, что на хулигана ты особенно и не похож. Видать, просто отчаянный.

- Учителя успели настучать?

- Ну-ну-ну. Обидчивый какой. Я ж к тебе пока претензий не высказываю. Иначе бы не записал в стрелковый кружок. Ладно, занимайся…

- Чего он тебе говорил? – спрашивали после этого Веньку любопытные пацаны.

-                   Да так, за жизнь с товарищем военкомом разговаривали, - не без доли важности в голосе отвечал приятелям Венька, про себя же проникаясь каким-то уважением к этому седому капитану.

 

                                         *   *   *

 

           - Я уж и не знаю, что с этим Зарембой делать?! Он мне весь класс портит, - возмущалась после первого урока в учительской классная руководительница. - Нет, с этим хулиганом надо что-то делать! У Зарембы невыносимая дисциплина. Колония по нему определенно плачет!! Сейчас же пойду к директору.

-                   Успокойтесь, Виктория Петровна! - обняла  молодую учительницу пионервожатая Люся. - Не такой уж Веня и плохой. Ребята к нему тянутся еще с младших классов. Он одним из первых среди выпускников школы записался в «Осоавиахим»... При всем прочем, у него определенно присутствуют в характере лидерские начала.

-                   Вот-вот, не сегодня-завтра соберет банду, - стояла на своем классная руководительница.

-                   Ну, уж вы совсем договорились...

-                   Просто трудный подросток, - заметил кто-то из присутствующих в учительской коллег Виктории Петровны.

-                   Ну не до такой же степени, - слегка смягчила свой гнев молодая учительница. И хулиган, и отметки у него кроме математики и физики сплошь неуды. Сидит демонстративно на парте чернилами танки рисует... Что из него выйдет?

-                   А вы пробовали с матерью поговорить? Домой-то к нему ходили?

-                   Ходить не ходила. Мамашу вызывала запиской.

-                   И что?

-                   Говорит, что дома во всем помогает. Родители давно развелись. Отца он и не помнит. Может, отчасти, в этом причина его трудного характера?

-                   Если дома матери хороший помощник во всем, значит, не такой этот ученик и трудный?

-                   Ну, я тогда не знаю.

-                   А надо бы, Виктория Петровна. Вы его классный руководитель. Может быть, попытаться присмотреться к парню? Пристальнее. Понять, чего он хочет, к чему стремится? - спокойным голосом обратилась к Виктории Петровне пожилая учительница литературы, когда прозвенел звонок с перемены, и учительская опустела.

-                   Попробую, но будет ли толк, не знаю.

-                   Попробуйте, Виктория Петровна, попробуйте, - доброжелательно, но настойчиво посоветовала учительница литературы. - Сейчас-то он где?

-                   Как где? Оттирает  мокрой тряпкой парту от танков...

 

*   *   *

 

Занятия в кружке проходили три раза в неделю. Ребята изучали винтовку образца 1895-го года,  ее устройство, принцип действия ударного механизма. Разбирали, собирали. Сначала так. Потом на время, которое военрук засекал по секундомеру. На всю группу выделены две учебные трехлинейки.

- Я не я буду, если из вас «ворошиловских стрелков» не сделаю, - твердо заверил капитан. Пацаны переглянулись, многозначительно посмотрели на Климку. Тот, в свою очередь, понимал, что кровь из носу – подкачать никак не должен, просто обязан научиться попадать в «яблочко».

За поселком на учебном полигоне у подножья крутой сопки сухо трещали винтовочные выстрелы. Высунув от усердия язык, пацан, которому перешла винтовка, долго перебирал растопыренными ногами по земле, прижимая плотнее книзу пятки. Руки немели от напряжения. В глазах рябило. Прицельная мушка на конце ствола расплывалась.

Капитан коротко рубил воздух широкой ладонью.

- Огонь!

Щелкал выстрел. Дергалась в облачке порохового дыма винтовка. Падала в песок горячая гильза. Военком забирал трехлинейку и ждал, пока ребята сбегают до мишени – фанерного щита с нарисованными кругами по центру. Щит был установлен в песчаную подошву сопки.

- Десятка, товарищ капитан!

- У кого?

- У Ворошилова.

- Еще у кого?

- Больше не у кого. Только у Клима.

- Молодец, Клим Ворошилов! – военком по-взрослому крепко пожимал руку парню. – В самое яблочко. Так дальше стрелять,  быть тебе обязательно тезкиным  стрелком! Понял, нет намек?

- Так точно, товарищ капитан, понял, - по-военному ответил Клим, смущаясь и краснея.

После занятий военком вытаскивал пачку папирос и сладостно затягивался, сдвинув фуражку на затылок. Пацаны поглядывали на него, чтобы запомнить место, куда улетит добротный папиросный окурок. На курево в последнее время страшный дефицит. Но капитан втаптывал каблуком сапога окурок в землю и давал команду строиться.

- Ворошилов! – окликнул как-то военком Клима. Остальных ребят отпустил искупаться в речке, что протекала рядышком. – Тебе когда в армию?

- Нынче в августе семнадцать будет, - ответил парень, с сожалением поглядывая в сторону речки, завидуя приятелям.

- Значит, в начале будущего года подоспеет пора, - проговорил военком и вдруг спросил: - И  какие планы?

- Хочу десятилетку окончить, - начал было Клим, собираясь признаться о сокровенной мечте отца, чтобы сын стал инженером путей сообщения, но осекся, вспомнив, какое теперь время. Теперь, по всей видимости, не до учебы в железнодорожном институте…

- Мать-то кем работает?

- Уборщицей.

Военком опять достал из кармана широких галифе пачку папирос.

- Куришь?

- Еще не начал.

- И не начинай.

Военком поднес зажженную спичку к папиросе. С разговором не спешил. А Климу вдруг и купаться расхотелось.

- О чем думаешь, Ворошилов? Или о ком? Об отце? – военком помолчал, потом добавил: - Все обойдется. Железная дорогая – строгая, почти военная организация. Разберутся и отпустят. Сильно не переживай. Подумай о матери. Ты сейчас, как говорится, один мужчина в доме. Один и главный. Я, собственно, вот о чем хотел поговорить. Или купаться хочешь?

- Успеется, - махнул рукой Клим.

- Может, следует подумать о военном училище?

- Как это?

- Так. После школы можем направить учиться на командира. Выбирай профиль. Хочешь артиллерийское, хочешь танковое. А можно и в пехотное училище пойти. Царица полей…  Стрелок из тебя добрый.  Все пули в яблочко. Ну, что? – он пытливо смотрел на паренька.

-   Не знаю, - от неожиданного предложения растерялся Клим.

- Ты смотри, какая фамилия? – полушутя-полусерьезно продолжал капитан, затягиваясь папиросой. Дым колечками вился у козырька  фуражки. – С таким именным набором сам бог тебе велит идти в офицеры. 

Видя, что Клим не может ответить, капитан предложил:

-                   Ладно. Такие вещи с кондачка не решаются. Поедешь на выходной домой, посоветуйся с матерью. Потом и договорим. Но прежде ты сам  хорошенько подумай, все взвесь. Толковые командиры нужны. Сам слушаешь сводки, читаешь газеты. Тяжко на фронтах. Но ничего. Одолевали раньше, одолеем и теперь. Когда началась первая мировая, я в твоем возрасте был. Хорошо помню окопников, как с фронта приходили... Много тоже и горя, и слез было видано. А потом революция, гражданская война. Когда только отстроились, думали, вот теперь-то заживем, надеялись, что больше людям ни войны, ни крови, ни разрухи, ни всеобщей боли, как физической, так и душевной. И вот, бац тебе! Фашизм…

 

*   *   *

 

Скоро, будучи по служебным делам в облвоенкомате, райвоенком попытался как-то похлопотать за Климку насчет направления в военное училище. Капитан рассчитывал на поддержку одного своего давнего сослуживца. Но оказалось, что тот уже второй месяц, как на фронте. Убыл по личному рапорту. Вместо него теперь в его кабинете за столом сидел моложавый, тщательно причесанный под ровный пробор подполковник. Узнав об арестованном отце юноши, и слушать, не стал. Сорвавшись на повышенные тона, даже пригрозил, что если он, капитан, и так дальше будет исполнять свои прямые служебные обязанности, то плохо в конце-концов кончит. Этак недолго и в особый отдел округа загреметь.

- Фронт большой. Места всем хватит, - бросил вслед уходящему капитану подполковник, словно вдруг пытаясь как-то оправдаться за свои слова…

«Теперь загубят парня», - сокрушался военком, возвращаясь к себе, уже и пожалев, что сунулся с таким вопросом в областное ведомство.

 

*   *   *

 

… А с фронта начали возвращаться инвалиды войны. Кто на костылях, кто с пустым рукавом, подоткнутым под солдатский холщовый ремень. Спустившись не без помощи товарищей, таких же обожженных и калеченных фронтовиков-попутчиков, из тамбура дощатого вагона, они ставили на родную землю свой тощий «сидор» с немудреными солдатскими пожитками и вынимали из кармана заношенный кисет с табаком. С одной стороны, как бы и повезло. Жизнь продолжалась. Но она же ставила жестко немало вопросов. Тем, чей дом и родные находились в глубоком тылу, было, конечно, полегче, чем тем, кому после госпитальной койки предстояло возвращаться к пепелищам на обугленной  оккупацией земле...

 

*   *   *

 

Фронтовики рассказывали о первой военной зиме, когда наши войска, продолжая наступление под Москвой, разрубили оборону немцев на части, прорвались в глубокий тыл немецким армиям группы «Центр», охватили несколько крупных вражеских группировок. Как под контрударами противника некоторые наши соединения сами попали в окружение, партизанили, потом с боями пробивались к своим. Как снова наступали, отступали, отбивая ожесточенные атаки немцев, пытавшихся взять реванш за разгром под Москвой и вновь прорваться к столице. Как перемалывали фашистские дивизии, не давая вражескому командованию перебросить из-под Ржева силы на другие участки. Это была кровопролитная, ни на день не прекращающаяся война за каждую пядь земли.

По словам фронтовиков-инвалидов, многие деревни по нескольку раз переходили из рук в руки. Роты ходили в атаки, и всякий раз откатывались назад, оставляя на поле боя видимо-невидимо трупов. Командиры матерились, мать-перемать, и стояли на своем: «Вперед, в атаку! За Родину! За Сталина!» Выбитые батальоны пополнялись с ходу подошедшими маршевыми ротами, которые через несколько дней изнурительных штурмов очередных высоток таяли на глазах. Словом, война – мясорубка, перемалывает все, что в нее попадает.

- Мы им там здорово дали, под Ржевом-то, - мусоля крохотный окурок,  хрипел, приняв с утра на грудь, дядя Петя. Он сидел на местном базаре у фанерного ларька, в котором торговали селедкой и где втихаря желающему за «рваный» наливали в граненый стакан водочки. Рассказывал про войну двум теткам, торговавшим рядышком картошкой. Лузгая семечки, те с интересом слушали бывалого вояку. – Фрицы погнали в атаку целый пехотный полк с танками. Но кукиш им без масла. Ничего не смогли сделать. Мы всех перед проволокой положили!  Сколько их, гадов, нарубили в том бою, не сосчитать. Эх, кабы не рука, я бы и теперь их из пулемета жарил, - дядя Петя тряс пустым левым рукавом. – Через несколько-то дней меня и шарахнуло. Осколками. Врачи в санбате и сшивать не пытались.  Куды там сошьешь. Рука почти на жилках  висела. Хирург ее и оттяпал. Потом госпиталь. Сначала полевой, а после отправили санитарным поездом в тыл.  В город Тамбов, - инвалид сделал паузу, вытирая пустым рукавом вспотевшее небритое лицо. - Ить, кабы, Настюха, еще налить?

- Дядь Петь, может, хватит? Иди домой, тетя Дуся, уж поди, потеряла, - высунула голову из ларька дяди Петина племянница.

- Настюха, домой еще рано, махал правым кулаком фронтовик. – Лучше-ка еще грамм сто. Наркомовских. На фронте положено.

- Дя-дь Петя, - нараспев уговаривала племянница своего родственника. – Здесь не фронт. Дома ты…

- Настюха! Молчать!!! Приказы не обсуждаются, а выполняются. Плесни грамульку! Потом домой.

- Точно пойдешь, если налью?

- Честное красноармейское, пойду. Дуська, небось, уже того, заждалась мужика. Я, хоть и без одной конечности, но, поди, еще мужик...

- На, - Настя протянула граненый стаканчик с водкой. – И закусывай хоть. - На жирном газетном клочке блестел хвостик селедины.

- Мужик ведь, правда, бабы?

- Не проверяли, не знаем, - голосисто дружно хохотнули те. – Не смущай ты нас, ступай-ка, милок, к своей половинке, - благоразумно отправляли они дядю Петю домой. – На-ко вот, угостись семечками и ступай. Послушайся племяшку…

-                   И то верно, бабоньки, - соглашался дядя Петя. - И какие вы все бравенькие...

-                   А уж какой вы бравенький, Петр Ермолаич, - хохотали те, обращаясь по имени-отчеству.

-                   Пойду я. Не буду лишний раз  свою расстраивать. Я понимаю, но и меня ж, однако, понять надо.

- Понимаем-понимаем, - соглашались жалостливо бабы. – Иди уж… Одна из них вдруг смахнула слезинку.

- Все. Иду, - утирая губы, мирно соглашался дядя Петя и, трогая уцелевшей рукой штакетины забора, медленно и шатко направлялся в сторону своего дома...

 

Евгения Васильевна Арзамасцева.

 

 

 

 

 

Уроженка земли Забайкальской из Чернышевского района села Укурей. Родилась в марте 1937 году. Окончила педагогический институт. Работала учителем русского языка и литературы, комсомольским, затем партийным работником.

 

Стихи стала писать в зрелом возрасте. Печаталась в  газетах Забайкальского края и районной газете "Наше время". Является одним из авторов поэтического сборника "Мои негромкие стихи". Член районного литературно-творческого объединения «Вдохновение» в п. Чернышевск.

 

МОЙ ВЕРНЫЙ ДРУГ

 

Люблю я с тобою встречаться

 

И обо всём говорить,

 

Руки твоей нежно касаться,

 

Задумчивый взгляд твой ловить.

 

         Я знаю: тебе нравлюсь тоже,

 

         И ищешь со мною ты встреч.

 

         С тобой мы во многом похожи,

 

         И надо нам чувства сберечь.

 

Сберечь их и знать, что в мгновенья

 

Житейских тревог и забот

 

На помощь всегда, без сомненья

 

Друг преданный, верный придёт.

 

 

 

КАК ЧАСТО МЕНЯ ОБИЖАЛИ…

 

Как часто меня обижали

 

То взглядом, то словом, то делом.

 

А я все обиды прощала

 

И верила на слово снова.

 

         Как часто меня унижали,

 

         Стремясь доказать, что я хуже.

 

         И хоть мои губы дрожали,

 

         Обиду я прятала глубже.

 

Я знала, что я всё сумею.

 

Я знала, что я всё смогу,

 

Что многое сделать успею,

 

Не хуже других докажу.

 

         И я свою душу лепила

 

         Старательно изо дня в день.

 

         Я жизни по книгам училась.

 

         И многое знаю теперь.

 

Я многое в жизни успела,

 

Я многое в жизни смогла,

 

И вызов я бросить сумела

 

Всем тем, кто не верил в меня.

 

         Я знаю: других я не хуже.          

 

Я это теперь поняла.

 

Совет мне ничей был не нужен,

 

Судьбу сама выбрала я.

 

 

 

НАША ЖИЗНЬ ЗАВЕРШАЕТСЯ…

 

Наша жизнь с тобою завершается,

 

Всё идёт к законному концу.

 

У кого-то жизнь лишь начинается,

 

И невесту кто-то поведёт к венцу.

 

         Мы с тобою смотрим теперь в прошлое,

 

         Вспоминаем то, чего уж нет.

 

         А другие в жизни ждут хорошего.

 

         И для них горит надежды свет.

 

Нас томят болезни  и страдания,

 

И усталость спину гнёт давно.

 

Молодые ж мчатся на свидания,

 

В бар, на дискотеку и в кино.

 

         Только знаешь, друг мой, что хорошего

 

         Горевать о прошлом и тужить?

 

         Мы оставим за плечами прошлое,

 

         Настоящим только будем жить.

 

 

 

ПОЗДНЯЯ ВСТРЕЧА

 

Мы с тобою встретились случайно.

 

Встретились уже на склоне лет.

 

Встретились тогда, когда печалью

 

 Жизнь уж затянула белый свет.

 

         Друг о друге ничего не знали,

 

         Жили, грусть на сердце затая.

 

         Словно птицы, годы пролетали,

 

         Падали листки календаря.

 

И, казалось, всё уж отгорело,

 

Выцвели и чувства и слова,

 

А в душе  искрой надежда тлела,

 

Встреча, словно праздника, ждала.

 

         А в душе росла порой тревога,

 

         А в душе росла тихо печаль.

 

         Снились по ночам пути-дороги,

 

         И звала неведомая даль.

 

Мы с тобою встретились случайно.

 

Слишком поздно встретились с тобой.

 

И мелькнуло звёздочкой прощальной

 

Наше чувство зимнею порой.

 

 

 

         КАК ХОЧЕТСЯ МУЗЫКИ…

 

Как хочется музыки, яркого света!

 

Как хочется праздника в жизни порой,

 

Чтоб счастье дружило не с кем-то, не где-то,

 

А было бы счастье сегодня со мной.

 

 Вино чтоб искрилось в высоких бокалах,

 

И голову радость кружила слегка,

 

И чтобы руки моей нежно касалась

 

Горячая, сильная чья-то рука.

 

Как хочется музыки, яркого света!

 

Как хочется праздника в жизни порой!

 

И верить, что счастье не с кем-то, не где-то,

 

А что это счастье сегодня со мной.

 

 

 

                         

 

                 ПЕРВОЕ МАЯ!

 

Ты помнишь, товарищ, как раньше встречали

 

Мы праздник весны и труда?

 

Как красные флаги    кругом полыхали,

 

И песни звучали с утра.

 

Вокруг были ясные, светлые лица,

 

 Улыбки и смех детворы.

 

Колонны спешили с колоннами слиться

 

По всем городам необъятной страны.

 

Мы славили Равенство, Братство, Свободу

 

И скромных Героев Труда.

 

И было чем нашей стране и народу

 

В мире гордиться тогда.

 

Смотрели мы в завтра светло и  открыто

 

Без страха и  мрачных тревог,

 

Не знали о том, что предатели скрытно

 

Готовили переворот.

 

И им удалось. И всё стало иначе:

 

Другая страна, другой  строй.

 

И власть уж иная. А это всё значит,

 

Что жизнь наша стала другой.

 

Теперь честный труд не имеет значенья,

 

Чернью и быдлом зовётся народ.

 

И нынче в почёте не уваженье

 

А тот, кто кусок пожирней оторвёт.

 

Страну растащили, разграбили нагло.

 

Не учатся дети, заводы молчат.

 

Зато о значенье реформ, очень важных,

 

На каждом шагу демократы кричат.

 

Едим заграничное, носим их вещи.

 

А что там не надо, шлют русским в кредит.

 

За эти кредиты стране ставшей нищей

 

Правнукам нашим придется платить.

 

Неужто мы жили, трудились напрасно,

 

И в светлое завтра мы верили зря?!

 

Неужто над нашей Россией несчастной

 

Уже не взойдёт светлой жизни заря?!

 

Лишь только в единстве спасенье и сила.

 

Возьмёмся же за руки крепче, друзья,

 

И сделаем всё, чтобы наша Россия

 

Вновь в мире великой Державой была!

 

 

 

                 СЛОВО ПЕНСИОНЕРА

 

Конечно, мы совсем не виноваты,

 

Что родились так рано на земле,

 

Что наша молодость давно ушла куда-то,

 

Что стали лишними мы в собственной стране.

 

Не виноваты, что теперь больны и стары,

 

Что силы и здоровье всё растратили в труде,

 

Что слабыми, беспомощными стали

 

И путь свой завершаем в нищете.

 

Что положенье дела, изменить не властны.

 

В стране царит бесправие, обман,

 

И каждый, кто стоит у руля власти,

 

Спешит набить свой собственный карман.

 

Какая грубая, жестокая насмешка

 

Нам пенсию такую выдавать,

 

Что на неё не жить, а можно лишь успешно,

 

Не доедая, постепенно умирать.

 

Мы все умрём от недостатка сил, здоровья.

 

Продукты и лекарства дороги,

 

А «новым русским» станет жить привольней.

 

Мешать уж им не будут старики.

 

Но помните вы, господа удачи,

 

Что всё, чего лишили вы народ,

 

Трудом народа создано, а значит

 

Во всём душа народная живёт.

 

Наверное, вы сами замечали,

 

Хоть жизнь ваша и с виду хороша,

 

Но сколько гибнет вас намеренно, ль

 

                                             случайно -

 

То всем вам мстит народная душа.

 

И все мы видим, чувствуем и знаем,

 

Что гнев народный ширится, растёт.

 

И, вырвавшись наружу, словно пламя,

 

Он, как и прежде, всё с пути сметёт….

 

 

 

ЧТО ВНУКАМ, ПРАВНУКАМ ОСТАВИМ МЫ?

 

Что внука, правнукам оставим мы в наследство?

 

Какой станет  Россия через век?

 

И будет ли хозяином на ней, нам неизвестно,

 

Многострадальный русский человек?

 

                 Ведь, если всё так будет продолжаться,

 

                 То, может через век иль через два

 

                 Страна нерусским словом будет называться.

 

                 На карте мира будет ли она?!

 

Уже сейчас названий  русских  мало,

 

И всё вокруг на иностранном языке.

 

Товаров русских уж почти не стало,

 

Всё только импортное продается по стране.

 

                 И эталоном стала жизнь для всех чужая.

 

                 И не по-русски всё в квартирах и домах.

 

                 О заграничном отдыхе элита вся мечтает.

 

                 Всё иностранное и в мыслях и в делах.

 

Реформы все копирую у  Запада,

 

Всё русское идёт на слом, в развал.

 

Ваучеризация, потом приватизация,

 

А балом правит иностранный капитал.

 

                 Решили так. Зачем пахать и сеять?

 

                 Заводы строить и дела вершить?

 

                 Ведь нефть и газ в избытке мы имеем,

 

                 А остальное за границей можем прикупить.

 

И вот уж нет колхозов и совхозов,

 

Закрыты фабрики, заводы, детсады,

 

В российских селах нищета - в сердце занозой,

 

Зато миллиардеры появились на Руси.

 

                 Когда ж научимся мы жить в стране по-русски?         

 

                 Когда не нужен будет нам чужой совет:

 

                 Ни американский, ни немецкий, ни французский?!

 

                 Иль своего ума теперь уж нет?!

 

Что внукам, правнукам оставим мы в наследство?

 

Какой Россия станет  через век?

 

И будет ли хозяином на ней, нам неизвестно,

 

Многострадальный русский человек?!
                  

 

 КАК МНОГО ГЛУПОСТЕЙ Я  СДЕЛАЛА…

 

Как много глупостей я в жизни сделала,

 

Как много необдуманных шагов!

 

И, если б прошлое сейчас вернуть сумела я.

 

Не повторила бы ошибок этих вновь.

 

Я  б  счастьем стала дорожить отпущенным,

 

Была бы терпеливой и простой,

 

Молчала б чаще, больше бы я слушала

 

И не кидалась в споры бы, как в бой.

 

Согрела б старость я своим родителям.

 

Простить себе сегодня не могу,

 

Что только после смерти их увидела,

 

Что перед ними в неоплатном долгу.

 

Не оттолкнула бы сегодня друга милого

 

Что по-хорошему меня тогда любил,

 

Не бросилась бы в след тому, красивому,

 

Который после оказался мне не мил.

 

Детей своих иначе бы воспитывать я стала,

 

Ради работы не бросала б их.

 

Быть терпеливой бы я с ними не устала,

 

Слов не сказала б необдуманных и злых.

 

Жила бы радостно, свободно и открыто,

 

И гордо б свою молодость несла,

 

И не глушила бы в себе желаний скрытых,

 

И жизнь свою не тратила бы зря.

 

 

 

         У ОКНА…

 

Подставлю лицо солнцу,

 

Пусть греет горячо,

 

К прохладному оконцу

 

Прижаться так легко.

 

         Пусть гладит солнце кожу,

 

         Ласкает веки глаз.

 

         Пусть солнышко поможет

 

         Стать молодой на час.

 

Стать молодой, как прежде,

 

Хотя б всего на миг.

 

И юности мятежной

 

Вернуть волшебный лик.

 

         Исчезнут пусть морщинки

 

         И складочки у губ.

 

         И в волосах сединки

 

         Пусть потемнеют вдруг.

 

Пусть станет гладкой кожа,

 

И ясными глаза.

 

Пусть стану я похожа

 

На ту, какой была.

 

         Мне стать такой, как прежде,

 

         Уже не суждено.

 

         Несбыточной надежде

 

        Свершиться, не дано.

 

                Смиренно понимаю.

 

                Не жаль лет прожитых.

 

                 Пусть молодость сияет

 

                 В глазах внуков моих.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ольга  Зимина.

 

Профессиональный художник и начинающий писатель из села Старый Олов Чернышевского района. Родилась в селе Бородинск в 1959 году. Персональные выставки самобытной художницы демонстрировались в городах Забайкальского края: в Чите и в Балее, а также в поселке Чернышевск. Участница семинара начинающих авторов "Подбирая слово к слову" на литературном празднике "Забайкальская осень - 2013" и обладательница сертификата авторских стихов. Является членом районного литературно-творческого объединения «Вдохновение» в п. Чернышевск.

ДОЛГАЯ  ДОРОГА  НА  БОРОДИНСК.

 

 

 

 Брод.

 

 

 

       Обоз свернул с наезженной дороги, на едва заметную тропу и, проехав ещё с версту, остановился. Тропка вывела к широкой, но тихой речушке. По берегу, где пробилась зелёная молодая травка, буйно цвела черёмуха. Её было столько, что казалось, всё утопает в этих черёмуховых облаках. Данила невольно залюбовался красотой незнакомого места. Он обернулся на жену и увидел на её лице восхищение.

 

- Да..., - прошептала она и вздохнула.

 

  Брод решено было сегодня не переезжать. Кони, уставшие в долгой и изнурительной дороге, едва плелись. Всем надо было отдохнуть, люди просто валились с ног. Коней распрягли, стреножили и только потом отпустили пастись.

 

 - Трава то ещё маловата, несильно-то наедятся, - не то себе, не то кому-то протянул Данила.

 

   Костры развели на берегу. Катерина хлопотала у огня, готовила нехитрый ужин. Матрёна, старшая дочка, помогала матери. Маленький Мишка тихонько посыпал на телеге. Мотька вертелся у костра. Он, то кидал ветки в огонь, то спрашивал у матери, когда будет готово. Трудная дорога стала тяжёлым испытанием не только для взрослых, но особенно для детей. Вода в реке оказалась не очень холодной и была не похожа на ту, о которой говорил Бородин.  Тогда они не знали, что это была Агита.

 

- Хоть бы завтра добраться до места.

 

  Уже больше месяца кочевали с семьями и со своим небольшим скарбом староверы. Настроение ожидания сменилось смутным беспокойством.

 

- Куда они едут? И что их ждёт в этих глухих и таёжных местах. Станут ли они для них родными? - тревожные мысли мучили Данила.

 

   Нет, работы он не боялся. Руки привычны держать топор, пахать землю. Сколько помнил себя, всё время отцу помогал. Он с тревогой посмотрел на жену. Невысокая ростом, но стройная, она казалась моложе своих лет. Как она будет привыкать к новому месту? Как ребятишки будут расти вдали от родных мест? Работы будет столько, что хоть бы к холодам успеть  построить тепляк.

 

  Катерина внимательно слушала мужа. Она понимала его по лицу, по движению рук, угадывала, что ему надо. Ещё в первую мировую войну его сильно контузило, кажется, уши навсегда заложило. Он плохо слышал, плохо говорил, поэтому говорил мало и казался замкнутым. Но она знала, какой он добрый и отзывчивый. В его руках получается всё не так как у других. Каждая вещь выходила либо с особой задумкой, либо необычной формы. Угадывая невесёлые мысли мужа, она коснулась рукой его плеча.

 

- Посмотри, как здесь красиво!

 

Слышно было, как в воде плескалась рыба, на глади отражалась луна, а в воздухе стоял такой аромат черемухи, что щекотало в носу.

 

- Красиво...

 

Костры уже догорали. Кто-то подбрасывал сучья, кто-то окликал коней, чтобы не ушли далеко.

 

- День завтра будет тяжёлый. Через брод бы переправиться, а там уже и рукой подать. Ложились бы вы, а я ещё берег посмотрю.

 

 Он подбросил в костёр сучьев и зашагал к броду. Ночь была прохладная. В огонь то и дело подбрасывали сырые и сухие ветки, а утром, наспех перекусив, стали увязывать вещи. Данила подошёл к телегам, где ехала младшая сестра с мужем и двумя сыновьями. Филипп был старше Мотьки и во всём подражал отцу. Захарка был одногодок Мишки, он тоже спал на руках матери. На бледном лице сестры выступил румянец, большие серые глаза светились теплом. На шее висели две нити красных недорогих бус. Они были так, кстати, к её красивым пухлым губам. Это природная красота сохранится у неё до старости, передастся её дочерям и внукам.

 

- Вяжите крепче! Давеча смотрел, там из воды торчат острые камни.

 

Когда всё было готово, Данила перекрестился.

 

- Ну, с Богом!

 

Первая повозка въехала в воду, всё внимание переключилось на переправу. С середины реки кони стали скользить. Они, то падали, то соскакивали. Катерина крепко прижимала к себе сыновей, боясь, что кто-нибудь из них упадёт в воду. Матрёна крепко вцепилась в край телеги, боясь пошевельнуться. Холодные брызги летели во все стороны, но все молчали, чтобы не напугать коней. Когда последняя повозка выехала из воды, все облегчённо вздохнули.

 

- Ну, слава Богу!

 

  Кто знал, что этот брод начало большого жизненного пути и что ещё придётся испытать? Окружённые дикой природой, они научились жить с ней в мире и согласии, но время, в которое они родились и жили, не пощадит никого.

 

 

 

Кудикан

 

 

 

    Когда подводы осмотрели, всё ли на месте, солнце поднялось высоко над горизонтом. Обоз медленно потянулся. Дорога шла вдоль реки вверх, но потом свернула на подъём. Проехав с версту, наезженный след привёл к высокой сопке. Косогор был залит ярким солнечным светом, где молодая трава была особенно зеленой. Видно было, что прошли лесные пожары, но лес был нетронут. Дружно цвёл ургуль, пушистые лиловые цветочки походили на цыплят. Они – то кучками, то по одиночку разбежались по траве.

 

  Данила остановил коня, спрыгнул с телеги и стал осматривать сопку. От вчерашней усталости не осталось и следа. Высокий, стройный он всегда выделялся из своей родни. Светло-русые волосы, серые глаза и лицо говорили о славянском происхождении, и Катерина невольно залюбовалась мужем. Вернувшись, Данила громко, чтобы на задних подводах было слышно, крикнул

 

- Будем помогать подниматься лошадям! Левой стороны держитесь, там не так круто, малых на руки берите. Не ровен час, под колеса свалятся.

 

- Ишь, ты, раскомандовался! -  буркнул Агафон, но перечить не стал.

 

Они ровесниками были с Данилой. Знал, что Матрена его не одобрит. Она, как птица, любила старшего брата. Кони поднимались тяжело. Когда останавливались, мужики подталкивали края телег, помогая сделать рывок. Когда первая подвода преодолела подъём, Катерина так и ахнула. На вершине сопки плотной стеной стояли высокие лиственницы, с одной стороны торчали огромные камни, с другой рос густой багульник. Цветы кустарника напоминали малиновый закат. От них шёл такой аромат, что воздуху становилось тесно в груди.

 

- Какая красота и дикость!

 

  В этом было что-то пугающее и завораживающее. Подводы поднимались одна за другой и ехали след в след, держась ближе к сопке, где рос багульник. Если колеса телеги попадали на корни и камни, она подпрыгивала, и казалось, что вот-вот рассыплется. Обоз двигался медленно. Приходилось то и дело останавливаться, объезжать или вырубать топором проход для проезда. Вдруг, непроходимые дебри сменились солнечной берёзовой рощей и все облегченно вздохнули. На уставших лицах появились улыбки. Дорога, если её можно назвать дорогой, вела на открытое место. Лес отступил. Падь, открывшаяся взору, была с небольшой речушкой. По берегам цвела черёмуха и серебрилась ива. Место красивое, тихое. Сопки  защищали его от ветра, поэтому оно казалось уютным. У говорливой речушки, решили сделать привал.

 

   Вода оказалась холодной и очень приятной на вкус. Видно было, что многим это место понравилось. Понравилось оно и Агафону. Пойма реки широкая, по берегам трава была зеленая и довольно высокая. Тихая речушка  Кудикан, несла свои воды вниз к большой холодной реке, со странным названием Куэнга, куда лежал их путь. У Данилы было странное чувство. И место вроде бы хорошее, и от ветра закрытое, и вода большая рядом, и лес, и луг, но что-то беспокоило его. Видимо, так бывает, когда недуг обостряет другие чувства. Надо бы до места доехать, а потом решить где селиться, но люди, измотанные дорогой, не хотели ехать дальше. Он с надеждой поглядывал на сестру, но она беспомощно вздыхала. Агафона стали беспокоить ноги, трудная дорога изматывала его.

 

- Ещё чего лучше то искать? Место хорошее и лес, и река, и луг можно пахать и сеять, - твердил он.

 

  Переубеждать не хотелось, да и семейские тоже не хотели уезжать с облюбованного места. Решено было остаться.

 

  Ночь была беспокойная. На душе было тревожно. Когда-то общая мечта помогла пройти этот нелёгкий путь. Осталось совсем немного, но терпение иссякло.

 

  Спать никому не хотелось. Матрёна с Катериной о чём-то тихонько шептались. Данила, задумавшись, сидел у костра. Завтра нужно было осмотреть места и решить, где селиться. Ниже по течению речушки, где она впадает в Куэнгу, были заливные луга. Данила понимал, что в дождливый год речка выйдет из берегов, и тогда, эти участки зальёт. Надо выбрать место повыше, там, где вода не достанет. Расселение получилось по островам, сразу разметили место для дома и разбили огород и сад. Понемногу, некогда тихое место, стало обживаться.

 

  Строились дружно, помогая друг другу, ставили сруб за срубом. Сестра с семьёй селились рядышком и были, как говориться, на глазах. Прожили в Кудикане более пяти лет. В семье Данилы произошли пополнения. Родился сын – Тимофей. В семье сестры родились сынишки Нечай и хорошая дочурка Пестимея. Старшенький подрос и стал хорошим помощником  отцу.

 

  Не знал Данила, что и эти места будут покинуты, и все, кто остался здесь, переберутся туда, куда они так долго ехали. Где люди начнут быстро строиться, врастая корнями в ту суровую землю. И дадут селу название Бородинск, в память основателю Бородину.

 

 

 

Бородинск.

 

 

 

  Лето выдалось жаркое. Успели накосить сена, но ближе к осени пошли дожди. Речки Куэнга и Кудикан поднялись. За пять лет, что прожили в Кудикане, успели построить добротные дома, тепляки. Данила ещё в первый год посадил небольшие кустики черёмухи, они уже стали плодоносить, спелые ягоды были крупные и сладкие. Казалось, жизнь постепенно налаживается, если бы реки не разливались во время дождей. В этот год вода быстро прибывала. Некогда тихая речушка Кудикан вышла из своего русла, с шумом устремилась вниз, смывая всё на своём пути. Разбушевавшиеся реки были безжалостны, они ревели по ночам, нагоняя ужас на людей и скот. Спасали островки, правильно выбранного места. Зима выдалась тяжелой: сено, что заготовили летом, унесло водой, а осеннее оказалось плохим. Если бы не прошлогодние запасы, туго бы пришлось скотине без корма. Ветошь и та на корм шла. Решили больше не рисковать и, на следующий год весной, начать переселение. Данила теперь понимал, что его тогда беспокоило, но убедить других не сумел.

 

  Переезд с островов начался быстро. Всем стало ясно, что оставаться здесь опасно. За то время, пока они обживали новое место, не раз заглядывали к купцу. Там полным ходом строилась усадьба, склады под товары. И место красивое, и ехать было совсем недолго, и дорога на удивление ровная, которая петляла между деревьями и звала туда, где заманчиво маячило будущее. Сестра с Агафоном скочевали раньше. Крепкий Филипп стал хорошим помощником отцу. Дом Селивановы поставили рядом с усадьбой Бородина. Когда Данила решил переезжать, то вначале перевёз тепляк, а потом семью. Место для дома выбирал долго: осматривал берег реки, обходил озера. Сейчас он полностью доверял своему чутью. Уж слишком дорого обходились людям ошибки. Видимо не напрасно, чуть не сто лет стоят дома на этой улице, а никогда не затоплялись водой. Дом перевозить решил после. Собрав вещи и обернув иконы, которые его предки везли из России в Польшу, а теперь волею судьбы они оказались в Забайкалье, он сложил их в сундук. Эти реликвии сохранились до наших дней, их и по сей день передают от поколения к поколению.

 

  Подводы тронулись. Обогнув сопку и придерживаясь уже наезженной дороги, выехали на открытое место. Подросший Мотька ёрзал на телеге, ему не терпелось соскочить и вприпрыжку побежать вперёд.

 

- Сиди ты! Набегаешься ещё, - строго бросил отец.

 

Матрёна тихонько разговаривала с матерью. Она выросла, стала статной девушкой, уже и парни заглядывались на русоволосую красавицу. Видя любопытные взгляды, она смущалась и отворачивалась. Придерживая за плечики Мишку, она то и дело одёргивала его, не давая соскользнуть с телеги вслед за братом.

 

  На коленях у матери, прижимаясь к плечу, посапывал Тимка. На голове у него были смешные кудряшки. Светленький, он походил на симпатичную девочку.

 

  Перед взором открылась большая долина, увенчанная огромной сопкой, наполовину заросшая лесом. По дороге, извиваясь, текли небольшие речушки, и как будто спешили принести свои воды в дар, той самой, о которой говорил купец. Куэнга переливалась и искрилась на солнце. По берегам цвела душистая черемуха, и росли огромные тополя. Они достояли почти до наших дней, пока кому-то не пришло в голову спилить их. За рекой начинался высокий стройный лес. Он, как корабельные мачты, взбирался по склонам сопки всё выше и выше, сливаясь у горизонта с лесными далями. На лице жены было не то восхищение, не то удивление.

 

-Кажись, доехали! – Данила выдохнул и улыбнулся.

 

  Сердце так и прыгало в груди. Катерина, чтобы скрыть волнение, усадила на подводу сына, расправила цветастый подол широкой юбки и, завязав платок узелком вперёд, как носили староверки, но не очень любила она, спросила

 

- Куда теперь? Видно, приехали…

 

  Теперь было понятно, что это долгая дорога на Бородинск закончилась. Начиналась жизнь, полная тревог, лишений, радости и любви. А далёкий таёжный край станет для них теперь, а в будущем для нас, Родиной.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Гуси

 

 

 

   Деду Матвею никак не хотелось вставать. На улице чуть забрезжил свет, но в избе было ещё темно. На широком лежаке был старенький матрац и большая подушка. Кутаясь в стеганное лоскутное одеяло и переворачиваясь сбоку на бок, кряхтел. Спина ныла, и он никак не решался подняться, боясь, что боль усилится. Если бы ни внук, лежал бы ещё, но с вечера посулил взять его на охоту. Малый долго не мог уснуть, всё поглядывал с печки на деда. Как уж тут не пойдёшь. Матвей поднялся, тихонько прошёл по кухне и, поняв, что боль терпимая, стал одеваться.

 

 - Ты внуку харчишки-то не забудь

 

Выглядывая из-за занавески, напомнила мужу Степанида.

 

 - Не забуду

 

Когда рюкзачок был собран, он потряс за плечо внука. Тот сразу проснулся и, испугавшись, что проспал, спросил деда

 

 - Ты меня пошто не разбудил?

 

 - Пошто не разбудил? Вот бужу

 

 Павлушка улыбнулся, слез с печки и стал быстро одеваться.

 

 - Ты эту городскую куртяшку не одевай, уж больно громко шуршит. Мы так всех гусей распугаем.

 

 «Ты френчик мой надень, он тёплый», показывая на вешалку у дверей, посоветовала бабушка.

 

 - Но… ба-а-б, не одену! Он же бабичий

 

 - Одевай, одевай! Он хоть и бабичий, но стёганный, в нём не замерзнешь. Хлипкие вы ноне пошли, чуть что, сразу захвораете. Ране-то до заморозков босыми бегали и не болели. Шапку свою одень и сапоги, они у тебя ладные, не промокнут. Оглядев внука, дед хитро улыбнулся. Перекинул старое ружьишко и рюкзак через плечо, пошёл к двери.

 

 - Ну, поспешай!

 

 Когда вышли на улицу, было сыро. Туман не поднимался, казалось, сгущался.

 

 - Огородами пойдём, быстро согреешься. Охотник торопливо зашагал по тропинке через огород. Павлушка едва поспевал за ним, он почти бежал следом.

 

 - Деда, ты чего так быстро? Озеро-то близко

 

 - Мы с тобой к Нестеровой сидьбе пойдём. Там точно гусей увидим, да и дождик пойти может.

 

 Когда подошли к городьбе, отделяющую огород и озеро, дед подхватил внука руками.

 

 - Дай-ка я подсоблю тебе

 

 Он поднял мальчика на верхнюю жердину и, придерживая, сказал:

 

 - Ну, теперь сам перелезай

 

 У деда как-то это ловко получалось, будто всё время только и делал, что лазил по заборам.

 

  Когда подошли к озеру, заморосил мелкий дождь. По краям сидьбы росли небольшие кустики ивы. Передний край был приподнят над землёй, а задний как будто сросся с ней. На крыше были набросаны ветки и старая березовая кора. Она была почти незаметна с озера. Внутри, наполовину врытая в землю, сидьба оказалась удобной и довольно вместительной

 

 - Деда, а кто сена принёс?

 

 - Да это я, ещё третьего дня вётошь косил, вот и бросил охапку.

 

 Было сухо, и внук быстро согрелся.

 

 - На-ка вот подкрепись, тебе бабушка харчишки припасла.

 

 Он развязал рюкзачок, вытащил бутылку молока и ароматную пшеничную лепёшку.

 

 - Деда, а ты будешь?

 

 - Да нет. Я дома поутрял

 

 Откусывая лепёшку и запивая молоком, внук вдруг заявил

 

 - Никогда не ел такой вкусной

 

 - Да, брат, на свежем воздухе всё вкусно!

 

Поев, он завернул остатки лепёшки в тряпку и закрутил пробкой бутылку с молоком. Павлушка плотнее натянул френчик и внимательно посмотрел на озеро. Дождик продолжал накрапывать, а дед как будто задремал.

 

 - Деда, а они мимо не пролетят? Вона какой туман.

 

 - Не пролетят, Павлушка,они сюда кормиться сядут. Тут рыбы много, гольян жирный…

 

 - А на том озере нет его разве?

 

 - Почему нет? Есть. Только крупный-то в речку ушёл, остался всё больше мелкий. На этом озере запруда есть. В сильные дожди её открывают, а в засуху укрепляют, чтобы уровень держался для пролива. Вот и остаётся здесь рыбка, корма ей много, растёт быстро.

 

 Дед смотрел на внука и думал

 

 - Вот дадут тепло и в садик заберут его родители. Скучно им будет со Стешей потом. Смышленый парнишка растёт.

 

 Мужчина вздохнул и, правда, как будто задремал

 

 - Деда, смотри…

 

  Павлушка тронул его за рукав. На озеро села большая стая гусей. Они хлопали крыльями, ныряли, доставая рыбу.  Белые и красивые, как лодки, они плавали по воде, перекликаясь друг с другом.

 

 - Не стреляй! Видишь, какие они? –

 

 - Вижу. Только у меня и ружье-то не заряжено.

 

 Внук недоверчиво покосился на ружьё

 

 - А зачем же ты на охоту тогда пошёл?

 

 - А я каждый год в Семёнов день хожу, на гусей любуюсь. Стрелять птицу осенью одно баловство, чай с родной сторонушки улетают. Эвон како стадо выкормили, а сами тощие, небось

 

 Гуси покормились, отдохнули и, расправляя крылья, заскользили по воде.

 

 - Деда, деда, вылезь скорее, я помашу им.

 

 Павлушка выскочил из сидьбы, сдёрнул с головы шапку и стал изо всех сил кричать

 

 - Прилетайте! Я вас буду ждать!

 

 Гуси и впрямь будто услышали его. Птицы дружно сделали круг над озером и над головами изумленного внука и охотника. Перекликаясь, стая устремилась на юг.

 

 - Ты видел, дед? Они попрощались с нами!

 

 - Да. Давай и мы пойдём. А то ишь, как дождик разошёлся?

 

  Павлушка бежал впереди деда и радостно размахивал руками, даже не замечая, что ещё утром едва поспевал за бывалым охотником.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  

 

 

 

 

 

 

 


Наше здоровье- сайт о здоровом образе жизни
Чернышевский краеведческий музей –официальный сайт
 «МУК Межпоселенческий организационно – методический центр»